Здесь все могут быть счастливы

Его детство прошло без происшествий, и школьного образования у него не было. Всем на его ферме и на нашей было запрещено ездить верхом или объезжать лошадей.

Всё это шло изнутри и само собой, как трава растёт или цветок распускается в утренней росе весны. Но глаза Ринга открылись не весной, а осенью. Маленький щенок вдруг так вырос, что ему разрешили пойти с нами в Храунсретт. До того его звали просто Сэли, ласковым именем Маленький Сэли. Это было, пока он был всего лишь игрушкой. В поездке в Храунсретт он получил имя. Он был чёрным на туловище с снежно-белым кольцом вокруг шеи. Имя напрашивалось само собой.

По дороге домой из Храунсретта Сэли нашёл своё призвание — точнее, Ринг. Это пришло, как святой дух с небес. Простите, так ведь не говорят о собаках. Скажем лучше, что искра внезапно вспыхнула, к удивлению всех.

Одна группа за другой вытекала из загона вокруг овчарни, и ни одна не должна была смешиваться с другой. Ринг до того почти не видел овец. Теперь мужчины бегали туда-сюда, направляя группы по правильным тропам. Некоторые хлестали поводьями и указывали стадам в одну сторону или другую. Ринг, наверное, подумал: долг собаки — служить человеку в пастьбе и перегоне овец. Овчарки Адалдалура, овчарки Рейкьяверфи, овчарки Хусавика бежали перед овцами и держали группы вместе. Они были учителями молодого пса, который наблюдал. А директором школы был сборный круг в Храунсретте и болото по другую сторону склона.

Сразу к западу от склона Хваммсхейди к северу от Юстафанна этот щенок, которому не было ещё и года, показал, что он знает

и умеет после 20 минут обучения, причём полностью молчаливого. Он вылетел на болото по собственной воле. Он понял, что главный — человек, а не овцы. И в сердце почувствовал, что люди — господа земли, овец и собак. Без слова от нас, пастухов, без малейшего жеста или команды, он побежал перед овцами, которые хотели вырваться из прохода, слегка прикусил им пятки и сформировал овец — которые веками, поколение за поколением, привыкли уступать собакам, — послушались и побежали обратно в группу.

«Этот станет кем-то», — крикнул кто-то через проход и болото на склоне. Случилось так, что я первым дал Рингу понять каким-то образом, что такая работа и подход будут оценены по заслугам. Он стал весь виляющим хвостом. Поощрение, дошедшее до сердца, сияло из горячих собачьих глаз, смотревших на хозяина.

После этой поездки на овчарню Ринг стал любимцем всех на его ферме.

Чуть позже его впервые взяли на пастьбу. Когда вернулись домой, стадо выпустили на луг, а пастухи пошли в дом за угощением. Никто не обращал внимания на пса. Но что, по-вашему, увидели пастухи, выйдя из-за кофе? Ринг стоял в западном углу луга, обходя стадо по кругу и держа его вместе. Каким-то образом он понял, что неэффективно позволять животным разбредаться по всему лугу, а потом снова их собирать.

Я пошёл к Рингу и позвал его. Он подошёл, но нерешительно, как тот, кто не уверен, правильно ли поступил. Тогда я поблагодарил его за инициативу с тем уважением, которое лучше всего подходит собаке. Он стал весь школьной радостью. С тех пор, я думаю, в его глазах я был высшим начальником, выше всего.

Осень прошла, и пришла зима, как всегда.

Однажды утром, в середине зимы, я вижу, что Ринг бродит к северу от забора двора. Его поведение сразу показалось мне необычным. Я позвал его. Он подошёл ко мне, но без радости. Выражение было грустным, а осанка каким-то жалкой.

«Мой Ринг, — говорю я, — что-то не так?»

Он вяло помахал хвостом и посмотрел на меня страдальчески. Осанка была жалкой. Я погладил его по бокам и сразу почувствовал опухоль за одним челюстным суставом. Не скрывалось, что собака больна, с каким-то наростом в горле.

Я попробовал осмотреть эту опухоль и пощупать. Но что толку? Это была большая опухоль с значительным отёком вокруг, спускавшимся на шею. Я попросил Ринга открыть пасть и заглянул внутрь, в горло. Может, кость застряла? Нет, ничего такого.

Но бедный пёс. Он не рычал и не скулил. Думаю, он верил постоянно, что я могу всё и собираюсь убрать эту муку из горла. Потом он потащился со мной в дом, где я нашёл ему что-то вкусное поесть. Но аппетита не было, и он едва глотал то, что пытался. Он просто смотрел на меня, словно говоря: Помоги мне, помоги мне. И я думаю, он считал, что его хозяин, которому он безгранично доверял, может это сделать.

Тогда ближайший ветеринар был в Акюрейри. Серьёзные болезни животных обычно лечили выстрелом. Другого не было. Это было до эпохи плановых автобусов. Поездка в Акюрейри в это время возможна только на двух быстрых лошадях за два дня.

Конечно, у меня был карабин и патроны для овец. Но — это был выдающийся молодой пёс. И каждое его движение показывало, что он доверяет мне во всём, кроме как пустить пулю в эту одарённую молодую голову.

День шёл. Часы перевалили за четыре. Состояние Ринга казалось неизменным, и он шаркал туда-сюда.

Позвонить ветеринару?

Нет, что толку? Он не вылечит горловую болезнь словами по проводу. А окружной врач в Хусавике? Разве окружным врачам не запрещено заниматься собаками? Их пациенты должны быть на двух ногах, не на четырёх. Но я знал случаи, когда Бьёрн Йоусефссон помогал скоту в беде. Он был врачом, какими они должны быть, и никогда не мог видеть страдания без попытки помочь.

В 5 часов я попросил коммутатор соединить с окружным врачом в Хусавике. Соединение пришло быстро. Все коммутаторы ставят звонки врачам в приоритет. Бьёрн на миг потерял дар речи — не в его стиле — когда я попросил посмотреть собаку, но потом: «Что с беднягой?» — добавил он. Я описал, как мог. Разговор не записывал. Но в итоге Бьёрн разрешил привести Ринга в его кабинет на следующий день в 9 или 10.

Около 8 вечера я был готов к поездке и освободился от всех наружных работ. Во дворе ждали лыжи с прибитым гвоздями ящиком из-под сахара. Это было до пластика. По какой-то причине мне казалось лучше всего идти пешком и тянуть сани как груз. Здоровье его стало таким плохим, что я не мог заставить его идти.

Погода была хорошая, но кромешная тьма, когда мы выехали со двора. Твёрдый снег лежал по всем фермам. Четыре часа до отбоя в Хусавике. Если ничего не задержит, успеем к тому времени. Я сказал Рингу выйти со мной.

Он послушался. Потом я опустил его в сахарный ящик на лыжах. Он послушался, как послушный ребёнок, и свернулся. Потом я накрыл его одеялами и положил сверху своё пальто.

Так мы выехали со двора, я в лёгкой одежде, он на этом необычном транспорте. Впереди — четырёхчасовая прогулка для ненагруженного человека. Лыжи немного замедлят, потому что местами голые гребни.

Поездка прошла хорошо. Время от времени я приподнимал пальто и проверял пациента. Он не шевелился, кроме лёгкого виляния хвостом, и смотрел на меня, когда замечал. Мы пересекли Мюрарватн в Лаксе по льду. Свет ещё горел во всех окнах Лаксамюри. Через Мюрарлейти пришлось тянуть по голой земле, потом пробираться по фермерским тропам в Сальтвикурсунде. К югу от Кальдбака снег в основном кончился. Там несчастье: мои сани зацепились одной стороной за высокий бугор и опрокинулись набок. Я поспешил поставить транспорт, но опоздал. Пассажир выскользнул из ящика раньше, чем я успел. И как я ни пытался, не мог заставить его подойти. Недоверие в этой поездке проявилось ярко. Он не показывал недоверия ко мне, но

следовал за мной по оставшемуся отрезку дороги до Хусафика.

Лыжи остались у каменной пирамиды в Кальдбакссунде и никогда не были забраны; лыжи были почти стёрты.

Эта поездка в Хусафик заняла почти 5 часов.

Я обычно останавливался у Арни Сигурдссона в Арнаусе. Теперь все окна были тёмными. Большинство хусафикцев, наверное, спали. Улица была пуста. Поэтому я прошёл мимо всех домов знакомых и постучал в дверь гостевого дома Хьяльти Иллугасона. Он вышел к двери поздно, полуголый из постели. Ринг стоял рядом со мной у двери.

«Собака тоже», — сказал Хьяльти. «Здесь правда нет места в отеле для собак». Но он был так добр, что разрешил мне взять Ринга с собой на чердак. Хьяльти был ещё так любезен, что принёс мягкий коврик и положил на пол перед моей комнатой. Там пёс лёг, как только я закрыл дверь и Хьяльти пожелал нам доброй ночи.

Наутро здоровье Ринга казалось неизменным. Он последовал за мной на юг к доктору Бьёрну. Но когда кабинет открылся, его охватила дрожь. Мне пришлось взять его на руки и внести.

«Злокачественный нарост в горле у собаки», — сказал Бьёрн. «Могу попробовать разрезать, если хочешь. Но шансы на успех малы на этой стадии».

«Я пришёл, чтобы ты попробовал всё возможное», — сказал я.

«Тогда придётся усыпить его», — сказал врач.

Теперь вошла медсестра врача и начала смачивать губку анестетиком. При этом Ринг так запаниковал, что пытался вырваться любой ценой. Мне пришлось держать его силой, пока он засыпал.

Это был тяжёлый момент и жестокая работа, потому что всё было ради помощи. Медсестра Бьёрна была сама доброта и так ласкова с нами, что я с тех пор питаю к ней нежность. Она теперь живёт в Саудауркроуке и зовётся Хальфридур.

Доктор Бьёрн извлёк из горла пса больше чашки кофе чёрной крови и гноя. Слов было мало, но он хотел видеть собаку на следующий день.

Добрый человек в Хусафике одолжил мне подвальную комнату для Ринга, когда мы вернулись от врача. Там мы лежали с ним эти дни без ягнёнка для игр. Отравление крови было в

История Ринга ещё не полностью закончена. Поэтому я её тоже рассказываю.

Года через два или три я снова оказался в Хусафике, как часто бывало. В тот день мой дорогой Ринг вовсе не был в мыслях. Я зашёл в дом в Вике и услышал о молодой женщине из Америки, которая гадает по чашкам кофе и картам. Её звали Леа, исландского происхождения. Она гостила у родных в Соульхеймаре некоторое время.

Я хорошо знал семью Соульхеймара и только в хорошем смысле, так что пошёл туда увидеть эту девушку. Раннвейг Гудмундсдоуттир, хозяйка дома, встретила меня улыбающейся у двери. Я попросил её устроить, чтобы я поговорил с Леа. Леа ничего обо мне не знала.

«Пожалуйста», — сказала Раннвейг и показала в комнату девушки.

Леа сидела за маленьким столом с картами в руках. Я протянул руку в приветствии и коснулся её, не поднимая глаз. Она смотрела на пол у моих ног. Раннвейг закрыла дверь.

«Ну, смотри», — сказала Леа после такого приветствия, «смотри на собаку».

«Какую собаку? — говорю я. — Здесь нет собаки».

«Есть», — говорит Леа. «Чёрная собака, коренастая на туловище с белым кольцом вокруг шеи. Красивая собака и не отходит от тебя». Потом помолчала миг и говорит: «Теперь знаю — это не живая собака, она мертва». Потом смотрит прямо, как в даль, и продолжает: «Это собака, которую ты держал. Вижу, она заболела, и ты повёз её к человеку по имени Бьёрн. Этот Бьёрн пытался вылечить, но не смог. Потом собака умерла. Вижу, как ты вёз собаку к Бьёрну. Там ты с ней в пути в кромешной тьме на каком-то средстве, которое ты тянешь. Не повозка. Не телега. Не сани, хотя больше всего похоже на сани. Потом это средство переворачивается, и собака выскальзывает. Потом следует за тобой по какой-то дороге, и вы приходите в место со многими домами. Может, здесь в Хусафике. Потом

будишь кого-то в одном доме и заходите внутрь. Потом вижу другой дом, и там ты с собакой. Она больна, и человек по имени Бьёрн усыпляет её и пытается вылечить. Потом собака умирает, потому что болезнь неизлечима.

Так Леа лила слова некоторое время. Карты держала в руке, но ни разу не посмотрела, а в угол маленькой комнаты в Соульхеймаре.

Она сидела в кресле, а я на единственном диване в доме. Наконец она замолчала, помолчала миг и попросила меня вытащить карту.

Теперь тема перешла в совсем другую область. Многое рассказала о давно прошедшем, и было не иначе, как будто она видит это как кино. Потом пришли события, которые ещё впереди. Эта часть была гораздо смутнее, и она говорила как во сне.

Наконец время визита подходило к концу. Тогда я вдруг спросил: «Откуда ты знаешь, что человек, пытавшийся вылечить мою собаку, звался Бьёрн?»

«Бьёрн? — сказала она и вздрогнула. — Я это сказала? Бьёрн. Да, чувствую снова теперь, когда смотрю на собаку. Он звался Бьёрн, точно Бьёрн».

«Собака ещё здесь?» — спросил я.

«Ещё? Да, не отходит от тебя и забрался на диван к тебе и лёг рядом. Видишь, понимает, что мы о нём говорим, потому что так дружелюбно виляет хвостом и смотрит на нас по очереди».

С тех пор прошло от 30 до 40 лет.

Леа вскоре уехала за океан на запад и умерла много лет назад. А об этой женщине я ничего больше не знаю сказать на данный момент.